Последователем эмпириокритицизма в русской историографии был Виппер, отрицавший, что исторические факты отражают действительность. Сознание факта прошлого возникает, по его мнению, благодаря нашей привычке группировать и сцеплять воедино отрывочные остатки прошлого. Факты появляются и исчезают в различных представлениях и картинах; существуя для одного глаза, они отсутствуют для другого.

Историки, писал Виппер, рассуждают о причинах войн и революций, о силах, приведших к краху феодализма, о влиянии идей Вольтера и т. д. Все эти рассуждения - результат определенной организации исторического материала в сознании историка, и потому они не могут иметь никакого объективного значения. То, что мы называем объективной действительностью, считал Виппер, должно быть признано одной из субъективных категорий, и притом категорий изменчивых по своему содержанию.
Виппер подтверждал свои взгляды на примере промышленного переворота в Англии в конце XVIII в., о котором раньше умалчивали, хотя технический прогресс, отлив населения из сельского хозяйства в промышленность и другие «составные части» промышленного переворота были известны задолго до того, как о нем заговорили историки.
Однако пример, приведенный ученым, все же не доказывал, что промышленный переворот был плодом творчества историков XIX в. и возник независимо от объективной действительности. Вновь возникло только более точное определение того объективно существовавшего исторического процесса, который переживала Англия во второй половине XVIII в. и суть которого современники и ближайшие потомки не сумели достаточно глубоко раскрыть.

Эмпириокритики считали критерием научности исторических построений их соответствие принципу экономии мышления, «мышлению по принципу наименьшей траты сил». Они уверяли, что наши современные представления о происхождении государства научнее библейских и средневековых теорий о его божественном происхождении потому, что объясняют большее количество явлений, легче преодолевают хаос переживаний путем упрощений.
Принцип «экономии мышления» махисты часто именовали принципом целесообразности. Но те научные представления, которые были целесообразны для одних людей, оказывались нецелесообразными для других.

Каждое поколение или ряд поколений, каждая группа людей, по словам Виппера, приспосабливает к своим нуждам, симпатиям, гаданиям о будущем весь исторический материал, «творит для себя идеальное прошлое, набрасывает для себя свою собственную историческую картину».
Наряду с махизмом на русскую историографию 1890-х гг. - начала XX в. значительное влияние оказало риккертианство. В. О. Ключевский, В. И. Сергеевич и другие крупные ученые-историки сомневались в возможности открыть в близком будущем общие законы исторического развития. Но они не считали историческую науку неспособной открывать законы вообще. Данную точку зрения разделял Н. П. Павлов-Сильванский, А. Е. Пресняков и другие историки, воспитывавшиеся в духе идей более раннего позитивизма.

В начале XX в. стали модными теории, отрицавшие всякую возможность науки раскрывать исторические законы. В Германии эти теории пропагандировали Г. Риккерт и В. Виндельбанд. Из русских историков к риккертианству был близок А. С. Лаппо-Данилевский. Но его взгляды отличались своеобразием. Говоря, что номатетический (потов - закон) метод - удел социологии, он одновременно признавал, что этот метод должен применяться и в исторических исследованиях наряду с основным для них идеографическим методом. Номатетические построения в исторической науке, по его мнению, основываются лишь на действии в общественной жизни психических факторов.

Заметим, что такое «полупризнание» законов истории оказалось неприемлемым для некоторых русских историков. Так, М. И. Туган-Барановский выступил с заявлением, что законы общественного развития не могут быть открыты ни исторической, ни социологической наукой, поскольку история общества не подчиняется законам развития. Большинство же русских историков конца XIX - начала XX в. не относило себя к риккертианству.